1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Лев Толстой

Лев Толстой родился 9 сентября 1828 года в усадьбе Ясная Поляна Тульской губернии. Он был четвертым ребенком в большой дворянской семье. Толстой рано осиротел. Мать умерла, когда ему не исполнилось еще двух лет, а в девять лет он лишился и отца. Опекуном пятерых детей Толстых стала тетя — Александра Остен-Сакен. Два старших ребенка переехали к тете в Москву, а младшие остались в Ясной Поляне. Именно с семейной усадьбой связаны самые важные и дорогие воспоминания раннего детства Льва Толстого.

В 1841 году Александра Остен-Сакен умерла, и Толстые перебрались к тете Пелагее Юшковой в Казань. Через три года после переезда Лев Толстой решил поступить в престижный Императорский Казанский университет. Однако учиться ему не нравилось, экзамены он считал формальностью, а университетских профессоров — некомпетентными. Толстой даже не старался получить научную степень, в Казани его больше привлекали светские развлечения.

В апреле 1847 года студенческая жизнь Льва Толстого завершилась. Он унаследовал свою часть владений, включая любимую Ясную Поляну, и немедленно отправился домой, так и не получив высшего образования. В родовом имении Толстой попытался наладить быт и начать писать. Он составил свой план образования: изучать языки, историю, медицину, математику, географию, юриспруденцию, сельское хозяйство, естественные науки. Однако вскоре пришел к выводу, что легче строить планы, чем их осуществлять.

Аскетизм Толстого часто сменяли кутежи и игры в карты. Желая начать правильную, по его мнению, жизнь, он составлял распорядок дня. Но не соблюдал и его, а в дневнике снова отмечал недовольство собой. Все эти неудачи побудили Льва Толстого изменить образ жизни. Случай представился в апреле 1851 года: в Ясную Поляну приехал старший брат Николай. В то время он служил на Кавказе, где шла война. Лев Толстой решил присоединиться к брату и отправился вместе с ним — в деревню на берегу реки Терек.

На окраине империи Лев Толстой прослужил почти два с половиной года. Он коротал время охотясь, играя в карты и время от времени участвуя в набегах на вражескую территорию. Такая уединенная и монотонная жизнь нравилась Толстому. Именно на Кавказе родилась повесть «Детство». Работая над ней, писатель нашел источник вдохновения, который оставался важным для него до конца жизни: он использовал собственные воспоминания и опыт.

В июле 1852 года Толстой отправил рукопись повести в журнал «Современник» и приложил письмо: «…я с нетерпением ожидаю вашего приговора. Он или поощрит меня к продолжению любимых занятий, или заставит сжечь все начатое». Редактору Николаю Некрасову понравилось произведение нового автора, и вскоре «Детство» напечатали в журнале. Воодушевленный первым успехом писатель вскоре приступил к продолжению «Детства». В 1854 году он опубликовал в журнале «Современник» вторую повесть, «Отрочество».

Главная ценность — добро

Всю жизнь Лев Николаевич искал смысл жизни, поиски ответа на поставленный вопрос встречаются во всех произведениях автора. В зрелом возрасте писатель сообщил, что нашел смысл жизни, это добро.

Однажды на вокзале к неприметному мужчине подошла знатная дама и попросила перенести багаж. Толстой, к тому моменту уже известный писатель, не воспротивился тому, что его приняли за носильщика, помог девушке, получил за это вознаграждение и, не сказав ни слова, удалился.

Но вот встреча вновь их свела: знатную даму и «носильщика», который с кафедры громогласно читал лекцию на французском языке. Женщина была удивлена узнать в известной личности того носильщика, поэтому не замедлила попросить у него прощение. Лев Николаевич успокоил взволновавшуюся девушку, объяснив ей, что в этом нет ничего страшного, он поработал на славу и заслужил вознаграждение.

Памятные календари к 100-летию победы 1812 года: два великих творения Толстых

К 100-летию победы России в войне 1812 года были выпущены красочные календари, оформленные лучшими иллюстраторами. Два таких календаря сегодня хранятся в фондах музея-панорамы «Бородинская битва».

Оформителем изданного в Москве календаря «В память столетнего юбилея Отечественной войны» стал один из основоположников русского стиля в книжной иллюстрации, знаменитый график-орнаменталист Борис Зворыкин (1872–1942). На каждый месяц — по три иллюстрированные страницы: таблица календаря в стилизованной ампирной рамке, отрывок из романа Льва Толстого «Война и мир» и иллюстрация Зворыкина к этому отрывку — от «Кометы 1812 года», которую увидел Пьер Безухов, до «Бегства Наполеона от армии». Популярность зворыкинского календаря была так велика, что один из тиражей даже прилагался к набору юбилейной парфюмерии «Букет Наполеона», чтобы стимулировать продажи.

В основе «Юбилейного календаря на 1912 год», отпечатанного в Петербурге, тоже лежало произведение Толстого, но не Льва Николаевича, а его двоюродного дяди, Федора Петровича, скульптора и живописца. Вершиной его творчества стала серия из 20 классицистических рельефов на тему «грозы двенадцатого года», которая считается шедевром русского медальерного искусства XIX века. Серия была известна не только в России, но и за рубежом и принесла Толстому членство в Венской и Прусской академиях художеств, а также медаль Всемирной выставки в Лондоне.

Иллюстрации к календарю выполнил известный художник и график Михаил Георгиевич Малышев (1852–1912), для которого эта работа стала одной из последних. Все 12 календарных листов он оформил идентично: вверху — монохромный рисунок одного из медальонов Толстого (единственное исключение — портрет Наполеона в феврале), внизу — подходящее по смыслу красочное батальное изображение.

Количество печатных изданий, вышедших по случаю годовщины, было беспрецедентным. Общий список книг, брошюр и календарей превышал 700 наименований, а их совокупный тираж приближался к пяти миллионам экземпляров.

Вегетарианство

В 1885 году в усадьбу Толстых приехал Вильям Фрей, на тот момент писатель и известный последователь Конта. Именно он поделился с Львом Николаевичем о своем взгляде на питание и рассказал, что человек не является хищником, зубы и пищеварительная система не предназначены для мяса. Идея впечатлила российского писателя и с этого же дня он отказался от мяса и рыбы. Его примеру последовали дочери — Татьяна и Мария.

Лев Толстой и Софья Андреевна: Драма у постели умирающей жены

«Полон дом докторов. «

В начале сентября 1906 года Софья Андреевна перенесла сложную и опасную операцию по удалению гнойной кисты. Операцию пришлось делать прямо в яснополянском доме, потому что перевозить больную в Тулу было уже поздно. Так решил вызванный телеграммой известный профессор Владимир Федорович Снегирев.

Он был опытным хирургом, но делать операцию жене Толстого, да еще и в неклинических условиях, — значит рисковать и брать на себя огромную ответственность! Поэтому Снегирев несколько раз буквально допрашивал Толстого: дает ли тот согласие на операцию? Реакция неприятно поразила врача: Толстой «умыл руки».

В воспоминаниях Снегирева, опубликованных в 1909 году, чувствуется едва сдерживаемое раздражение на главу семьи и писателя, перед гением которого профессор преклонялся. Но профессиональный долг заставлял его снова и снова загонять Толстого в угол прямым вопросом: согласен ли он на рискованную операцию, в результате которой жена, возможно, умрет, но без которой умрет без сомнения? И умрет в ужасных мучениях.

Сначала Толстой был против. Он почему-то уверил себя в том, что Софья Андреевна непременно умрет. И, по словам дочери Саши, «плакал не от горя, а от радости. «, восхищенный тем, как жена вела себя в ожидании смерти.

«С громадным терпением и кротостью мама переносила болезнь. Чем сильнее были физические страдания, тем она делалась мягче и светлее, — вспоминала Саша. — Она не жаловалась, не роптала на судьбу, ничего не требовала и только всех благодарила, всем говорила что-нибудь ласковое. Почувствовав приближение смерти, она смирилась, и все мирское, суетное отлетело от нее».

Вот это духовно прекрасное состояние жены и хотели нарушить, по убеждению Толстого, приехавшие врачи, которых, в конце концов, собралось восемь человек.

Читать еще:  Пока не началось – анекдот дня

«Полон дом докторов, — с неприязнью пишет он в дневнике. — Это тяжело: вместо преданности воле Бога и настроения религиозно-торжественного — мелочное, непокорное, эгоистическое».

При этом он чувствует к жене «особенную жалость», потому что она «трогательно разумна, правдива и добра». И пытается объяснить Снегиреву: «Я против вмешательства, которое, по моему мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти». А тот справедливо негодует, отчетливо осознавая: в случае неблагоприятного исхода операции вся тяжесть ответственности ляжет на него. «Зарезал» жену Толстого против воли ее мужа.

А жена в это время невыносимо страдает от начавшегося абсцесса. Ей постоянно впрыскивают морфий. Она зовет священника, но когда тот приходит, Софья Андреевна уже без сознания. По свидетельству личного врача Толстых Душана Маковицкого, начинается смертная тоска.

«Я устраняюсь. «

Что же Толстой? Он ни «за», ни «против». Он говорит Снегиреву: «Я устраняюсь. Вот соберутся дети, приедет старший сын, Сергей Львович. И они решат, как поступить. Но, кроме того, надо, конечно, спросить Софью Андреевну».

Между тем в доме становится людно. «Съехалась почти вся семья, — вспоминала Саша, ставшая хозяйкой на время болезни матери, — и, как всегда бывает, когда соберется много молодых, сильных и праздных людей, несмотря на беспокойство и огорчение, они сразу наполнили дом шумом, суетой и оживлением, без конца разговаривали, пили, ели. Профессор Снегирев, тучный, добродушный и громогласный человек, требовал много к себе внимания. Надо было уложить всех приехавших спать, всех накормить, распорядиться, чтобы зарезали кур, индеек, послать в Тулу за лекарством, за вином и рыбой (за стол садилось больше двадцати человек), разослать кучеров за приезжающими на станцию, в город. «

Возле постели больной — посменное дежурство, и Толстому там делать нечего. Но время от времени он приходит к жене. «В 10. 30 вошел Л. Н., — пишет Маковицкий, — постоял в дверях, потом столкнулся с доктором С.М. Полиловым, поговорил с ним, как бы не осмеливаясь вторгнуться в царство врачей, в комнату больной. Потом вошел тихими шагами и сел на табуретку подальше от кровати, между дверью и постелью. Софья Андреевна спросила: «Кто это?» Л. Н. ответил: «А ты думала кто?» — и подошел к ней. Софья Андреевна: «А ты еще не спишь! Который час?» Пожаловалась и попросила воды. Л.Н. ей подал, поцеловал, сказал: «Спи» и тихо вышел. Потом в полночь еще раз пришел на цыпочках».

«Во время самой операции он ушел в Чепыж и там ходил один и молился», — вспоминал сын Илья.

Перед уходом сказал: «Если будет удачная операция, позвоните мне в колокол два раза, а если нет, то. Нет, лучше не звоните совсем, я сам приду. «

Операция шла успешно. Впрочем, гнилым оказался кетгут, которым зашивали рану. Профессор во время операции самыми бранными словами ругал поставщика: «Ах ты немецкая морда! Сукин сын! Немец проклятый. «

Опухоль, размером с детскую голову, показали Толстому. «Он был бледен и сумрачен, хотя казался спокойным, как бы равнодушным, — вспоминал Снегирев. — И, взглянув на кисту, ровным, спокойным голосом спросил меня: «Кончено? Вот это вы удалили?»

А увидев жену, отошедшую от наркоза, пришел в ужас и вышел из ее комнаты возмущенным:

«Человеку умереть спокойно не дадут! Лежит женщина с разрезанным животом, привязана к кровати, без подушки. стонет больше, чем до операции. Это пытка какая-то!»

Он чувствовал себя как будто кем-то обманутым.

«Ужасно грустно, — пишет Толстой в дневнике. — Жалко ее. Великие страдания и едва ли не напрасные».

Со Снегиревым они расстались сухо.

«Он был мало разговорчив, — вспоминал профессор свое прощание с Толстым в его кабинете, — сидел все время нахмурившись и, когда я стал с ним прощаться, даже не привстал, а, полуповернувшись, протянул мне руку, едва пробормотав какую-то любезность. Вся эта беседа и обращение его произвели на меня грустное впечатление. Казалось, он был чем-то недоволен, но ни в своих поступках и поведении или моих ассистентов, ни в состоянии больной причины этого недовольства я отыскать не мог. «.

Как объяснить реакцию мужа, зная, что хирург Снегирев подарил его жене тринадцать лет жизни?

Толстой, разумеется, не желал смерти жены. Предположить такое не только чудовищно, но и неверно — фактически. И дневник Толстого, и воспоминания дочери Саши говорят о том, что он радовался выздоровлению Софьи Андреевны.

Во-первых, он действительно любил и ценил ее и был привязан к ней сорокалетней совместной жизнью. Во-вторых, выздоровление Софьи Андреевны означало, что яснополянский быт возвращался в привычное русло, а для Толстого с его рациональным образом жизни, да еще ввиду его возраста, это было насущно необходимо. И хотя, по словам Саши, «иногда отец с умилением вспоминал, как прекрасно мама переносила страдания, как она была ласкова, добра со всеми», это нисколько не означало, что он не радовался ее спасению.

Дело, мне кажется, было в другом. Толстой чувствовал себя духовно уязвленным. Он настроился на то, чтобы встретить смерть жены как «раскрывание» ее внутреннего существа, а вместо этого получил от Снегирева огромную гнойную кисту. Толстой при этом казался спокойным, но на самом деле испытал сильнейшее духовное потрясение. Потому что вот эта гадость была истинной причиной страданий жены.

Временная победа материального над духовным

Он чувствовал себя проигравшим, а Снегирева — победителем. Скорее всего, Снегирев понял это, судя по тональности его воспоминаний. И поэтому Толстой не мог без фальши выразить горячую благодарность врачу за спасение жены; это в глазах Толстого было лишь временной победой материального над духовным. Она не имела для него настоящей цены и была всего лишь признаком животной природы человека, от которой сам Толстой, приближаясь к смерти, испытывал все большее и большее отторжение. Он понимал, что ему самому придется с этим расставаться, оно будет сложено в гроб, а что останется после? Вот что волновало его! Вот о чем он непрерывно думал!

И надо же так случиться, что спустя всего два месяца после удачной операции Софьи Андреевны скоропостижно скончалась от воспаления легких самая любимая его дочь Маша. Ее смерть была такой внезапной и стремительной при абсолютной беспомощности врачей, что невольно закрадывается мысль: не подарила ли Маша отцу эту смерть? Во всяком случае суеверная Софья Андреевна всерьез считала, что это она, «ожив после опасной операции», «отняла жизнь у Маши» (из письма Лидии Веселитской).

«Не испытываю ни ужаса, ни страха. «

Маша сгорела за несколько дней. «Она не могла говорить, только слабо по-детски стонала, — вспоминала Саша. — На худых щеках горел румянец, от слабости она не могла перевернуться, должно быть, все тело у нее болело. Когда ставили компрессы, поднимали ее повыше или поворачивали с боку на бок, лицо ее мучительно морщилось, и стоны делались сильнее. Один раз я как-то неловко взялась и сделала ей больно, она вскрикнула и с упреком посмотрела на меня. И долго спустя, вспоминая ее крик, я не могла простить себе неловкого движения. «

Атмосфера этого события сильно отличалась от того, что происходило в Ясной Поляне два месяца назад. Врачей было мало. Никто из родных не шумел, не суетился. Толстого ни о чем не спрашивали. Илья Львович пишет в воспоминаниях, что «ее смерть никого особенно не поразила».

В дневнике Татьяны Львовны короткая запись: «Умерла сестра Маша от воспаления легких». В этой смерти не увидели чего-то ужасного. А ведь умерла молодая тридцатипятилетняя женщина, поздно вышедшая замуж и не успевшая вкусить настоящего семейного счастья.

Описание смерти дочери в дневнике Толстого словно является продолжением описания смерти жены, которая по причине вмешательства врачей не состоялась. «Сейчас, час ночи, скончалась Маша. Странное дело. Я не испытываю ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя. Да, это событие в области телесной и потому безразличное. Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающимся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. «.

По свидетельству Маковицкого, за десять минут до смерти Толстой поцеловал своей дочери руку.

Прощание

Через четыре года, умирая на станции Астапово, Лев Толстой звал не живую жену, но ушедшую дочь. Сергей Львович, сидевший у постели отца накануне смерти, пишет: «В это время я невольно подслушал, как отец сознавал, что умирает. Он лежал с закрытыми глазами и изредка выговаривал отдельные слова из занимавших его мыслей, что он нередко делал, будучи здоров, когда думал о чем-нибудь, его волнующем. Он говорил: «Плохо дело, плохо твое дело. » И затем: «Прекрасно, прекрасно». Потом вдруг открыл глаза и, глядя вверх, громко сказал: «Маша! Маша!» У меня дрожь пробежала по спине. Я понял, что он вспомнил смерть моей сестры Маши».

Читать еще:  Виды прыщей на лице: виды, лечение

Но тело дочери Толстой проводил только до конца деревни. «. Он остановил нас, простился с покойницей и пошел по пришпекту домой, — вспоминал Илья Львович. — Я посмотрел ему вслед: он шел по тающему мокрому снегу частой старческой походкой, как всегда резко выворачивая носки ног, и ни разу не оглянулся. «

«Любить и быть так счастливым»

В художественном творчестве Толстого в это время наступил кризис. В дневниках он все чаще выражал недовольство жизнью: «Нерешительность, праздность, тоска, мысль о смерти. Надо выйти из этого. Одно средство. Усилие над собой, чтоб работать». В 1862 году Лев Толстой нашел выход из уныния: «Пишу из деревни, пишу и слышу наверху голос жены, которая говорит с братом и которую я люблю больше всего на свете. Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть так счастливым». Невестой литератора стала 18-летняя Софья Берс. С ней писатель прожил 48 лет. За время брака у них родилось 13 детей. Софья стала секретарем, переписчицей и неофициальным редактором Льва Толстого.

В этот период душевного равновесия Лев Толстой начал писать роман «Война и мир» — масштабный эпос. Основой для мирных бытовых сцен стала жизнь семьи Толстых, батальные и гражданские сцены писатель создал на основе событий российской истории. Главной идеей произведения стал не патриотизм, а пацифизм: яростный протест автора, выраженный еще в «Севастопольских рассказах», сподвиг его на описание бед, которые влечет за собой война. В 1869 году Толстой завершил «Войну и мир». Книга имела огромный успех.

К началу 1870-х годов Толстого считали одним из величайших русских писателей, но он был не в ладах с собой. Дворянина и землевладельца беспокоили социальное неравенство в российском обществе, нищета крестьян и бескомпромиссный царский режим. К тому же Толстой начал болеть. В 1871 году Толстой отправился в Самарскую губернию: по рекомендации доктора лечиться кумысом. Он так вдохновился степной природой и бытом башкирских кочевников, что на лето 1873 года привез сюда всю семью.

Самара стала для писателя убежищем и источником вдохновения. После семейной поездки он снова взялся за роман «Анна Каренина», который начал еще весной 1873 года. Толстой одновременно любил и ненавидел это произведение, ставшее для него очень личным: «Моя Анна надоела мне, как горькая редька… но не говорите мне про нее дурного или, если хотите, то с ménagement (с осторожностью. — Прим. ред.), она все-таки усыновлена». В 1877 году Толстой закончил «Анну Каренину». Это был мрачный роман — в нем не было той идиллии, которая присутствовала в финале «Войны и мира».

Календарь коммуниста: 800 страниц борьбы с религией и выходные на Пасху и Рождество

Начало советской эры в истории страны сопровождалось изменениями в календаре: одним из первых законов новой власти в октябре 1917 года стал Декрет о восьмичасовом рабочем дне, а в январе 1918-го последовал Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря. Первый зафиксировал 15 государственных праздников Советской России, а второй перевел страну с юлианского на григорианское летоисчисление.

В музее — культурном центре «Интеграция» имени Николая Островского хранится уникальный документ эпохи — «Календарь коммуниста на 1925 год» из личной библиотеки автора романа «Как закалялась сталь». Такие карманные буклеты издавались в СССР с 1923 по 1938 год многотысячными тиражами.

800 страниц «Календаря коммуниста» включают множество разделов: «Хронология революционных событий», «Пролетарские годовщины и праздники», «Международные объединения», «Ленин и ленинизм», «Биографический словарь», «Антирелигиозный раздел». В последнем с позиций «марксистского исследования религии и пропагандистской практики» доказывалось, что никакой исторической подоплеки христианские праздники не имеют.

В первые годы советской власти новые революционные праздники мирно соседствовали со старыми — религиозными, которые проходили в календаре под названием «особые дни отдыха». Так, в перечне официальных выходных за 1925 год семь революционных праздников составили (в хронологическом порядке) Новый год, день траура памяти В.И. Ленина и Кровавого воскресенья, низвержение самодержавия, День Парижской коммуны, День Интернационала, День принятия Конституции и День пролетарской революции. Из девяти «особых дней» три приходились на Пасху, два — на Рождество, оставшиеся четыре — на Вознесение, Духов день, Преображение и Успение.

У разных регионов могли быть разные выходные: по предложению Моссовета и местных профсоюзов в 1925 году в Московской губернии вместо двух религиозных праздников, Крещения и Благовещения, вводились два дополнительных «пролетарских» выходных — 2 мая и 8 ноября.

Главная ценность — добро

Всю жизнь Лев Николаевич искал смысл жизни, поиски ответа на поставленный вопрос встречаются во всех произведениях автора. В зрелом возрасте писатель сообщил, что нашел смысл жизни, это добро.

Однажды на вокзале к неприметному мужчине подошла знатная дама и попросила перенести багаж. Толстой, к тому моменту уже известный писатель, не воспротивился тому, что его приняли за носильщика, помог девушке, получил за это вознаграждение и, не сказав ни слова, удалился.

Но вот встреча вновь их свела: знатную даму и «носильщика», который с кафедры громогласно читал лекцию на французском языке. Женщина была удивлена узнать в известной личности того носильщика, поэтому не замедлила попросить у него прощение. Лев Николаевич успокоил взволновавшуюся девушку, объяснив ей, что в этом нет ничего страшного, он поработал на славу и заслужил вознаграждение.

Лев Толстой и Софья Андреевна: Драма у постели умирающей жены

«Полон дом докторов. «

В начале сентября 1906 года Софья Андреевна перенесла сложную и опасную операцию по удалению гнойной кисты. Операцию пришлось делать прямо в яснополянском доме, потому что перевозить больную в Тулу было уже поздно. Так решил вызванный телеграммой известный профессор Владимир Федорович Снегирев.

Он был опытным хирургом, но делать операцию жене Толстого, да еще и в неклинических условиях, — значит рисковать и брать на себя огромную ответственность! Поэтому Снегирев несколько раз буквально допрашивал Толстого: дает ли тот согласие на операцию? Реакция неприятно поразила врача: Толстой «умыл руки».

В воспоминаниях Снегирева, опубликованных в 1909 году, чувствуется едва сдерживаемое раздражение на главу семьи и писателя, перед гением которого профессор преклонялся. Но профессиональный долг заставлял его снова и снова загонять Толстого в угол прямым вопросом: согласен ли он на рискованную операцию, в результате которой жена, возможно, умрет, но без которой умрет без сомнения? И умрет в ужасных мучениях.

Сначала Толстой был против. Он почему-то уверил себя в том, что Софья Андреевна непременно умрет. И, по словам дочери Саши, «плакал не от горя, а от радости. «, восхищенный тем, как жена вела себя в ожидании смерти.

«С громадным терпением и кротостью мама переносила болезнь. Чем сильнее были физические страдания, тем она делалась мягче и светлее, — вспоминала Саша. — Она не жаловалась, не роптала на судьбу, ничего не требовала и только всех благодарила, всем говорила что-нибудь ласковое. Почувствовав приближение смерти, она смирилась, и все мирское, суетное отлетело от нее».

Вот это духовно прекрасное состояние жены и хотели нарушить, по убеждению Толстого, приехавшие врачи, которых, в конце концов, собралось восемь человек.

«Полон дом докторов, — с неприязнью пишет он в дневнике. — Это тяжело: вместо преданности воле Бога и настроения религиозно-торжественного — мелочное, непокорное, эгоистическое».

При этом он чувствует к жене «особенную жалость», потому что она «трогательно разумна, правдива и добра». И пытается объяснить Снегиреву: «Я против вмешательства, которое, по моему мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти». А тот справедливо негодует, отчетливо осознавая: в случае неблагоприятного исхода операции вся тяжесть ответственности ляжет на него. «Зарезал» жену Толстого против воли ее мужа.

А жена в это время невыносимо страдает от начавшегося абсцесса. Ей постоянно впрыскивают морфий. Она зовет священника, но когда тот приходит, Софья Андреевна уже без сознания. По свидетельству личного врача Толстых Душана Маковицкого, начинается смертная тоска.

«Я устраняюсь. «

Что же Толстой? Он ни «за», ни «против». Он говорит Снегиреву: «Я устраняюсь. Вот соберутся дети, приедет старший сын, Сергей Львович. И они решат, как поступить. Но, кроме того, надо, конечно, спросить Софью Андреевну».

Читать еще:  Грубые ошибки в уходе за фикусом

Между тем в доме становится людно. «Съехалась почти вся семья, — вспоминала Саша, ставшая хозяйкой на время болезни матери, — и, как всегда бывает, когда соберется много молодых, сильных и праздных людей, несмотря на беспокойство и огорчение, они сразу наполнили дом шумом, суетой и оживлением, без конца разговаривали, пили, ели. Профессор Снегирев, тучный, добродушный и громогласный человек, требовал много к себе внимания. Надо было уложить всех приехавших спать, всех накормить, распорядиться, чтобы зарезали кур, индеек, послать в Тулу за лекарством, за вином и рыбой (за стол садилось больше двадцати человек), разослать кучеров за приезжающими на станцию, в город. «

Возле постели больной — посменное дежурство, и Толстому там делать нечего. Но время от времени он приходит к жене. «В 10. 30 вошел Л. Н., — пишет Маковицкий, — постоял в дверях, потом столкнулся с доктором С.М. Полиловым, поговорил с ним, как бы не осмеливаясь вторгнуться в царство врачей, в комнату больной. Потом вошел тихими шагами и сел на табуретку подальше от кровати, между дверью и постелью. Софья Андреевна спросила: «Кто это?» Л. Н. ответил: «А ты думала кто?» — и подошел к ней. Софья Андреевна: «А ты еще не спишь! Который час?» Пожаловалась и попросила воды. Л.Н. ей подал, поцеловал, сказал: «Спи» и тихо вышел. Потом в полночь еще раз пришел на цыпочках».

«Во время самой операции он ушел в Чепыж и там ходил один и молился», — вспоминал сын Илья.

Перед уходом сказал: «Если будет удачная операция, позвоните мне в колокол два раза, а если нет, то. Нет, лучше не звоните совсем, я сам приду. «

Операция шла успешно. Впрочем, гнилым оказался кетгут, которым зашивали рану. Профессор во время операции самыми бранными словами ругал поставщика: «Ах ты немецкая морда! Сукин сын! Немец проклятый. «

Опухоль, размером с детскую голову, показали Толстому. «Он был бледен и сумрачен, хотя казался спокойным, как бы равнодушным, — вспоминал Снегирев. — И, взглянув на кисту, ровным, спокойным голосом спросил меня: «Кончено? Вот это вы удалили?»

А увидев жену, отошедшую от наркоза, пришел в ужас и вышел из ее комнаты возмущенным:

«Человеку умереть спокойно не дадут! Лежит женщина с разрезанным животом, привязана к кровати, без подушки. стонет больше, чем до операции. Это пытка какая-то!»

Он чувствовал себя как будто кем-то обманутым.

«Ужасно грустно, — пишет Толстой в дневнике. — Жалко ее. Великие страдания и едва ли не напрасные».

Со Снегиревым они расстались сухо.

«Он был мало разговорчив, — вспоминал профессор свое прощание с Толстым в его кабинете, — сидел все время нахмурившись и, когда я стал с ним прощаться, даже не привстал, а, полуповернувшись, протянул мне руку, едва пробормотав какую-то любезность. Вся эта беседа и обращение его произвели на меня грустное впечатление. Казалось, он был чем-то недоволен, но ни в своих поступках и поведении или моих ассистентов, ни в состоянии больной причины этого недовольства я отыскать не мог. «.

Как объяснить реакцию мужа, зная, что хирург Снегирев подарил его жене тринадцать лет жизни?

Толстой, разумеется, не желал смерти жены. Предположить такое не только чудовищно, но и неверно — фактически. И дневник Толстого, и воспоминания дочери Саши говорят о том, что он радовался выздоровлению Софьи Андреевны.

Во-первых, он действительно любил и ценил ее и был привязан к ней сорокалетней совместной жизнью. Во-вторых, выздоровление Софьи Андреевны означало, что яснополянский быт возвращался в привычное русло, а для Толстого с его рациональным образом жизни, да еще ввиду его возраста, это было насущно необходимо. И хотя, по словам Саши, «иногда отец с умилением вспоминал, как прекрасно мама переносила страдания, как она была ласкова, добра со всеми», это нисколько не означало, что он не радовался ее спасению.

Дело, мне кажется, было в другом. Толстой чувствовал себя духовно уязвленным. Он настроился на то, чтобы встретить смерть жены как «раскрывание» ее внутреннего существа, а вместо этого получил от Снегирева огромную гнойную кисту. Толстой при этом казался спокойным, но на самом деле испытал сильнейшее духовное потрясение. Потому что вот эта гадость была истинной причиной страданий жены.

Временная победа материального над духовным

Он чувствовал себя проигравшим, а Снегирева — победителем. Скорее всего, Снегирев понял это, судя по тональности его воспоминаний. И поэтому Толстой не мог без фальши выразить горячую благодарность врачу за спасение жены; это в глазах Толстого было лишь временной победой материального над духовным. Она не имела для него настоящей цены и была всего лишь признаком животной природы человека, от которой сам Толстой, приближаясь к смерти, испытывал все большее и большее отторжение. Он понимал, что ему самому придется с этим расставаться, оно будет сложено в гроб, а что останется после? Вот что волновало его! Вот о чем он непрерывно думал!

И надо же так случиться, что спустя всего два месяца после удачной операции Софьи Андреевны скоропостижно скончалась от воспаления легких самая любимая его дочь Маша. Ее смерть была такой внезапной и стремительной при абсолютной беспомощности врачей, что невольно закрадывается мысль: не подарила ли Маша отцу эту смерть? Во всяком случае суеверная Софья Андреевна всерьез считала, что это она, «ожив после опасной операции», «отняла жизнь у Маши» (из письма Лидии Веселитской).

«Не испытываю ни ужаса, ни страха. «

Маша сгорела за несколько дней. «Она не могла говорить, только слабо по-детски стонала, — вспоминала Саша. — На худых щеках горел румянец, от слабости она не могла перевернуться, должно быть, все тело у нее болело. Когда ставили компрессы, поднимали ее повыше или поворачивали с боку на бок, лицо ее мучительно морщилось, и стоны делались сильнее. Один раз я как-то неловко взялась и сделала ей больно, она вскрикнула и с упреком посмотрела на меня. И долго спустя, вспоминая ее крик, я не могла простить себе неловкого движения. «

Атмосфера этого события сильно отличалась от того, что происходило в Ясной Поляне два месяца назад. Врачей было мало. Никто из родных не шумел, не суетился. Толстого ни о чем не спрашивали. Илья Львович пишет в воспоминаниях, что «ее смерть никого особенно не поразила».

В дневнике Татьяны Львовны короткая запись: «Умерла сестра Маша от воспаления легких». В этой смерти не увидели чего-то ужасного. А ведь умерла молодая тридцатипятилетняя женщина, поздно вышедшая замуж и не успевшая вкусить настоящего семейного счастья.

Описание смерти дочери в дневнике Толстого словно является продолжением описания смерти жены, которая по причине вмешательства врачей не состоялась. «Сейчас, час ночи, скончалась Маша. Странное дело. Я не испытываю ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя. Да, это событие в области телесной и потому безразличное. Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающимся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. «.

По свидетельству Маковицкого, за десять минут до смерти Толстой поцеловал своей дочери руку.

Прощание

Через четыре года, умирая на станции Астапово, Лев Толстой звал не живую жену, но ушедшую дочь. Сергей Львович, сидевший у постели отца накануне смерти, пишет: «В это время я невольно подслушал, как отец сознавал, что умирает. Он лежал с закрытыми глазами и изредка выговаривал отдельные слова из занимавших его мыслей, что он нередко делал, будучи здоров, когда думал о чем-нибудь, его волнующем. Он говорил: «Плохо дело, плохо твое дело. » И затем: «Прекрасно, прекрасно». Потом вдруг открыл глаза и, глядя вверх, громко сказал: «Маша! Маша!» У меня дрожь пробежала по спине. Я понял, что он вспомнил смерть моей сестры Маши».

Но тело дочери Толстой проводил только до конца деревни. «. Он остановил нас, простился с покойницей и пошел по пришпекту домой, — вспоминал Илья Львович. — Я посмотрел ему вслед: он шел по тающему мокрому снегу частой старческой походкой, как всегда резко выворачивая носки ног, и ни разу не оглянулся. «

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector